Сказкотерапия и архетипический анализ являются плодотворной, действенной методологией в психотерапии и практической психологии. Работа со сказками позволяет изучать психику и воздействовать на нее на различных уровнях, от поверхностных до глубоких. Эта работа одинаково плодотворна и с детьми, и со взрослыми (все авторы учебника работали и с детской аудиторией, и со взрослой). Хорошее знание и узнавание базовых архетипических ролей и сюжетов дает психологу (любому, не только специалисту сказкотерапии) укорененное в веках и в культуре понимание природы неврозов, человеческих конфликтов и путей их разрешения.

Сказка, сочиненная человеком, несет большое количество информации о нем, в основном выраженной бессознательно; и анализ сказки способен сделать эту информацию сознательной. Кроме того, такая сказка является прекрасной экспериментальной моделью определенного участка жизни человека, и работая со сказкой, мы можем моделировать изменения в жизни человека и достаточно точно понимать их последствия.

Работая со сказками, которые сочиняет человек, сказкотерапия имеет дело с достаточно устойчивыми, консервативными психическими структурами. Эти структуры отыгрываются на разных уровнях жизни: как в несколькоминутных ежедневных делах, так и в длительных процессах, длящихся годами. Многие из этих структур настолько устойчивы (то, что называется “сильными сказками”), что человеку имеет смысл изучать их гораздо больше для принятия и понимания, чем для изменения. В этом смысле сам архетипический анализ работает как терапевтический процесс.

Метафорические конструкты гораздо больше говорят о жизни человеческой души, чем простые логические. В определенном смысле, душа дышит и живет сказками, то есть психическое имеет собственную реальность, и эта реальность описывается и понимается сказками лучше, чем языком логическим.

Сказка предоставляет прекрасный язык для общения как человека с человеком (особенно взрослого с ребенком), так и для общения сознательных и бессознательных частей личности. Сколько бы мы ни занимались “дешифровкой” этого языка, умение говорить на нем стоит большего. Такое умение присуще, на самом деле, любому человеку, и это еще одна причина того, что методами сказкотерапии можно работать практически с любыми людьми. Фантазирование сюжетов универсально.

Понимание основных сюжетов собственной жизни и сюжетики своей работы с людьми (“своих сказок”) должно быть присуще любому специалисту в психотерапии и практической психологии. Само использование в работе сказок также гораздо шире рамок сказкотерапии, и это делает ее распространение полезной частью психологического образования в самом широком смысле.

Отличительные черты сказкотерапии, дающие практические выгоды в психологической работе.

Конечно, большинство форматов психотерапии имеют похожую идеологию и методики; тем не менее, существуют значимые отличия. Особенностями сказкотерапии являются:

“Простота” и “народность”

Сказки являются общеупотребимым и универсальным культурным продуктом, их так или иначе знают и используют все люди. Практически с любым человеком, как угодно далеким от психологии, легко можно найти общий язык, вспоминая, выслушивая и рассказывая сказки, знакомые с детства. Это позволяет избежать “профессионального” жаргона, излишней наукообразности, объясняться простыми словами.

На самом деле, “народность” сказки гораздо глубже языка и культурной рамки. Сказка действительно глубоко укоренена в народной культуре и мифологии. За сказкой стоит мудрость веков, опыт предков, ценности национальные и общечеловеческие.

Целостность сказочных сюжетов

Изучать человеческую психику можно с помощью любых способов выражения. Естественно, психоанализ можно начинать с рисунка, сновидения и любых других феноменов. Но именно у сказок есть несколько черт, делающих их очень удобным материалом для анализа и терапии. Одна из них – целостность сказки, то есть присущая этому жанру сюжетная структура. Проще говоря, у сказки обязательно есть начало, развитие (обычно с выраженной зоной напряжения), кульминация и концовка. И если хотя бы какой-то из этих частей нет, то это сразу очевидно любому наблюдателю. Сказка как бы изначально стремится к сюжетной целостности (в отличие, скажем, от сновидений, которые как угодно фрагментарны, от “статических фантазий” (мысленных “картинок”), от рисунков и т.д.) Это дает очень удобную рамку для работы и облегчает многие ее моменты. Например, часто становится очевидной “точка обрыва”, где понимание человеком ситуации прекращается: при этом сочиненная сказка ощутимо не имеет окончания. Может отсутствовать зона напряжения (когда “сглатывается” проблемная середина сказки, как в сказке про Красную Шапочку без Волка), может отсутствовать начало (важная предыстория), и каждый раз психологу легко обратить внимание и свое, и клиента на “белые пятна”, просто достраивая сказку до целостного сюжета.

Конкретность сказочных сюжетов, ролей, символики

Опять-таки, изучать психику человека можно с помощью любых произносимых им слов; но удобство сказок состоит еще в том, что их язык конкретен. Народные сказки оперируют, как правило, только существительными и глаголами (“Взял Иван меч, взошел на мост и стал биться со змеем”). В обычной же, “взрослой” речи люди гораздо чаще используют расплывчатые номинализации, пересыщенные “общими местами” (“Я пришел на семинар, чтобы разобраться с некоторыми проблемами, которые оказывают определенное воздействие на мою личную и профессиональную жизнь”). Понятно, что работать со сказочной речью гораздо легче и продуктивнее, чем со “взрослой”. Например, мы можем осознать символику и личностный смысл “моста”, “меча” или “змея”, но гораздо труднее сделать это с “некоторыми проблемами”.

“Взрослый” язык, переполненный защитами, во многом как раз и создан для того, чтобы люди говорили, ничего друг другу не сообщая и не раскрывая. Можно сказать, что на “взрослом” языке люди прекрасно умеют друг другу врать, недоговаривать, обходить острые углы, темнить и скрывать эмоции; а на сказочном языке люди врать не приучены, и потому чаще всего – даже неожиданно для себя – говорят правду.

Чем еще очень хороша конкретность сказочных образов в работе психолога: эти образы легко (“автоматически”) запоминаются и потом на долгое время служат обозначением определенной темы. Быстро возникает своего рода “индивидуальная мифология”. При этом внутренняя работа человека “привязывается” к конкретным образам. Получив, например, кличку “Капитан Немо”, и сочинив сказку о немом капитане, который не мог поговорить с женщиной и потому не мог жениться, человек получает очень яркое, простое и насыщенное описание своей “темы” (актуальной проблематики), к которой, скорее всего, его сознание будет возвращаться, пока “тема” не будет проработана и каким-то образом изменена.

Постепенное погружение

Работа со сказками дает прекрасную возможность работы на очень разных уровнях глубины и открытости. Сказочные образы метафоричны, то есть их можно понимать очень по-разному, и каждый уровень понимания вполне “валиден”, имеет смысл, не противоречащий пониманию на других уровнях. Психологу это позволяет вести свою работу очень постепенно, соответственно степени открытости и осознанности и себя, и клиента. Такая неинвазивность метода очень часто позволяет клиентам легко и свободно раскрываться, потому что сказочная образность, “далекая от реальной жизни”, берет на себя функции их психологических защит. Разница между сказкотерапией и многими более жесткими техниками оказывается похожей на разницу между “классическим” гипнозом и “недирективным” гипнозом Милтона Эриксона: жесткие техники обречены на столкновение с жесткими же защитами, а способы постепенного погружения движутся более медленно, зато спокойнее, легче и глубже.

Одна и та же сказка, таким образом, может прорабатываться раз за разом на разных уровнях, пока в конце концов не возникает целостная картина. Например, на первом занятии женщина сочиняет сказку о девочке, которая попеременно дружит то с котом, то с куклой, и анализ этой сказки вращается вокруг общих тем: сложности выбора, желании “посидеть на двух стульях”, страхе определенности. Через пару занятий мы возвращаемся к этой сказке и открываем в ней детскую игру подыгрывания то маме (“кукле”), то папе (“коту”) во времена их семейных войн. А еще через какое-то время мы видим в сказке описание актуального для этой женщины выбора между двумя мужчинами (от каждого из которых она родила по ребенку), чьи характеры вполне соответствуют ни-от-кого-независимому “коту” и на-все-готовой конформистской “кукле”.