Катарсическое «приобщение к большому времени» (очерк)

Евгений Овчинников

 

В своём очерке автор,  используя возможности, заложенные в «архитепических исследованиях» как методе в филологии (литературоведении и лигвистике), в аналитической форме исследует «проблему подлинности» текстов памятника славянской письменности – т.н. «дощечки Изенбека» (открыты в 1919 г.). Такой подход позволил автору вскрыть ряд новых фактов, проанализировать их и дать прямое истолкование, касающееся структуры отдельных текстов, связей между ними и тематического репертуара памятника в целом.

 

«Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на земле. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и взрастил сад свой, и взошло всё, что могло взойти, но взращённое живёт и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным, если ослабевает или уничтожается в тебе сие чувство, то умирает и взращённое в тебе…»

Ф.М. Достоевский («Братья Карамазовы»)

 

1

Филология сложилась в 17-18 вв. как область знания, изучающая сущность древней культуры (язык, литературу, историю, философию, искусство в их взаимосвязанности) на основе содержательного, языкового и стилистического анализа письменных текстов. Под архетипами принято понимать изначальные, врождённые психические структуры, идеи (образы), составляющие содержание коллективного бессознательного и лежащие в основе символики мифов, сказок и других созданий фантазии.

«Архетипической филологии» как дисциплины не существует, не разработана теория, отсутствует общепринятый понятийный аппарат, – этим обстоятельством автор очерка объясняет необходимость широкого цитирования, к которому вынужденно прибегает. Благодаря нашим классикам – А.С. Пушкину, Н.В. Гоголю, В.Г. Белинскому, Ф.М. Достоевскому, А.Ф. Лосеву и М.М Бахтину, «архетипической филологии» есть на чём основаться и, по всей видимости, данное направление исследовательской деятельности сулит интересные открытия.

Думается, перспективность «архетипических исследований» как метода в филологии (далее – Метод) предугадывал ещё В.Г. Белинский («Статьи о народной поэзии»):

«Художественная поэзия идёт прямо к своей цели, и таинственное, неизглаголанное выражает в определённом слове; естественная поэзия прибегает к иносказанию, к мифу, которых смысл может провидеть только посвящённый, тогда как толпа видит одну басню и слепо верит ей, как непреложному историческому факту. Но художественная поэзия находится в тесном сродстве с естественною, потому что, так сказать, вырастает на её почве. Оттого она так любит пользоваться мифическими преданиями народа и, отделяя от них всё случайное, воссоздавать их в новой лепоте…

Эпопею народа составляют сказка и историческая песня, которой характер, по большей части, опять-таки сказочный… Такая поэзия лучше самой истории свидетельствует о внутреннем быте народа, может служить поверкою его человечности, зеркалом его духа… В мифической и героической поэзии народа заключается субстанция его духа, по которой, как по данному факту, можно судить о том, чем будет народ, что и как может из него развиться впоследствии. Здесь слова «что» и «как» показывают историческую судьбу народа: так, например, из памятников русской народной поэзии – можно доказать великий и могучий дух народа... Вся наша народная поэзия есть живое свидетельство бесконечной силы духа…»

Сущность Метода позже постулировал М.М. Бахтин («Рабле и Гоголь»), который, проанализировав твочество Н.В. Гоголя, ввёл понятия «поток народной культуры», «освобождение забытых и запретных значений», «обновление начала», «зона контакта», «приобщение к большому времени как причастие бытию»:

«Один из существенных недостатков современного литературоведения состоит в том, что оно пытается уложить всю литературу в рамки «официальной культуры». Между тем творчество того же Рабле можно действительно понять только в потоке народной культуры, которая всегда, на всех этапах своего развития противостояла официальной культуре и вырабатывала свою особую точку зрения на мир и особые формы его образного отражения...

В творчестве Гоголя мы найдём почти все элементы народно-праздничной культуры... Гоголь глубоко чувствовал миросозерцательный и универсальный характер своего смеха… «Низкое», низовое, народное значение и даёт этому смеху, по определению Гоголя, «благородное лицо», он мог бы добавить: божественное лицо, ибо так смеются боги в народной смеховой стихии древней народной комедии... Можно сказать, что внутренняя природа влекла его смеяться, «как боги», но он считал необходимым оправдывать свой смех ограниченной человеческой моралью времени.

Однако этот смех полностью раскрывался в поэтике Гоголя, в самом строении языка. В этот язык свободно входит нелитературная речевая жизнь народа (его нелитературных пластов). В его слове мы наблюдаем постоянное освобождение забытых или запретных значений. Затерянные в прошлом, забытые значения начинают сообщаться друг с другом, выходить из своей скорлупы, искать применения и приложения к другим.

Здесь отменяется примитивное представление, обычно складывающееся в нормативных кругах, о каком-то прямолинейном движении вперед. Выясняется, что всякий действительно существенный шаг вперёд сопровождается возвратом к началу («изначальность»), точнее, к обновлению начала. Идти вперёд может только память, а не забвение. Память возвращается к началу и обновляет его. В приложении к языку такое возвращение означает восстановление его действующей, накопленной памяти в её полном смысловом объёме.

Смеховое слово организуется у Гоголя так, что целью его выступает не простое указание на отдельные отрицательные явления, а вскрытие особого аспекта мира как целого. В этом смысле зона смеха у Гоголя становится зоной контакта. В этом языке совершается непрерывное выпадение из литературных норм эпохи, соотнесение с иными реальностями, взрывающими официальную, прямую, «приличную» поверхность слова. Гоголевский мир, следовательно, находится всё время в зоне контакта (как и всякое смеховое изображение). В этой зоне все вещи снова становятся осязаемыми… возможно и аналитическое изображение отдельных движений, которые не теряют цельности. Всё становится сущим, современным, реально присутствующим.

Только благодаря народной культуре современность приобщается к «большому времени». Скупка мёртвых душ и разные реакции на предложения Чичикова открывают в этом смысле свою принадлежность к народным представлениям о связи жизни и смерти, к их карнавализованному осмеянию. Эти образы и сюжеты кончаются вместе с концом крепостного строя. Образы и сюжетные ситуации Гоголя бессмертны, они – в большом времени. Явление, принадлежащее малому времени, может быть чисто отрицательным, только ненавистным, но в большом времени оно амбивалентно и всегда любо, как причастное бытию…»

Сам Н.В. Гоголь («Авторская исповедь») переживал и объяснял феномен «приобщения к большому времени», оперируя такими понятиями, как – «вечные законы», «собственные и внешние обстоятельства», «дело души», «книга-зеркало», «польза»:

«Мне казалось всегда, что прежде, чем вводить что-либо новое, нужно не как-нибудь, но в корне узнать старое; иначе применение самого благодетельнейшего в науке открытия не будет успешно. С этой целью я и заговорил преимущественно о старом…

С этих пор человек и душа человека сделались, больше чем когда-либо, предметом наблюдений. Я оставил на время всё современное; я обратил внимание на знание тех вечных законов, которыми движется человек и человечество вообще… Поверкой разума поверил я то, что другие понимают ясной верой. К этому привёл меня и анализ над моею собственной душой: я увидел тоже математически ясно, что говорить и писать о высших чувствах и движениях человека нельзя по воображению: нужно заключить в себе самом хотя небольшую крупицу этого, – словом, нужно сделаться лучшим…

Всё меня приводило в это время к исследованию общих законов души нашей: мои собственные душевные обстоятельства, наконец обстоятельства внешние, над которыми мы не властны и которые всякий раз обращали меня противовольно вновь к тому же предмету, как только я от него отдалялся...

Итак… Зачем случились многие такие обстоятельства, которых я не призывал? Зачем мне определено было не иначе приобрести познанье души человека, как произведя строгий анализ над собственной душою? Зачем желаньем изобразить русского человека я возгорелся не прежде, как узнавши получше общие законы действий человеческих?.. Зачем жажда знать душу человека так томила меня? Зачем, наконец, были такие обстоятельства, о которых я не могу даже сказать, но которые заставляли меня, против воли моей собственной, входить глубже в душу человека? Зачем венцом всех эстетических наслаждений во мне осталось свойство восхищаться красотой души человека везде, где бы я её ни встретил?

Как случилось, что я должен обо всём входить в объяснения с читателем… Но, начавши некоторые объяснения по поводу моих сочинений, я должен был неминуемо заговорить о себе самом, потому что сочинения связаны тесно с делом моей души. Это та страшная школа, от которой или точно свихнёшь с ума, или поумнеешь больше чем когда-либо. Не без стыда и краски в лице я перечитываю сам многое в моей книге, но при всём том благодарю бога, давшего мне силы издать её в свет. Мне нужно было иметь зеркало, в которое бы я мог глядеться и видеть получше себя, – а без этой книги вряд ли бы я имел это зеркало. Итак, замышленная от искреннего желания принести пользу другим, книга моя принесла прежде всего пользу мне самому…»

Особо отметим слова Н.В. Гоголя: «книга моя принесла прежде всего пользу мне самому», но… «это та страшная школа, от которой или точно свихнёшь с ума, или поумнеешь больше чем когда-либо». Здесь мы имеем дело с результирующим эффектом «просветлённо-катарсического успокоения», исчерпывающее определение которому дал А.Ф. Лосев:

«Душевные силы, постепенно освобождаясь от потока становления, в котором они только и возможны, превращаются в некое единое духовное средоточие, в ум, который не есть интеллектуальная сторона души, но который выше самой души…»

            В один ряд с катарсической «исповедью» Н.В. Гоголя следует поставить «диагностическую» аналитику и великие романы Ф.М. Достоевского («Дневник писателя» за 1880 год , «Братья Карамазовы»):

«Позвольте, не беспокойтесь и не кричите: не закабалить народ наш мы хотим, говоря о послушании его, о, конечно нет! не выводите, пожалуйста, этого: мы гуманны, мы европейцы, вы слишком знаете это. Напротив, мы намерены образовать наш народ помаленьку, в порядке, и увенчать наше здание, вознеся народ до себя и переделав его национальность уже в иную, какая там сама наступит после образования его. Образование же его мы оснуём и начнём, с чего сами начали, то есть на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен предать своё прошлое. Чуть мы выучим человека из народа грамоте, тотчас же и заставим его нюхнуть Европы, тотчас же начнём обольщать его Европой, ну хотя бы утончённостью быта, приличий, костюма, напитков, танцев, — словом, заставим его устыдиться своего прежнего лаптя и квасу, устыдиться своих древних песен, и хотя из них есть несколько прекрасных и музыкальных, но мы все-таки заставим его петь рифмованный водевиль, сколь бы вы там ни сердились на это. Одним словом, для доброй цели мы, многочисленнейшими и всякими средствами, подействуем прежде всего на слабые струны характера, как и с нами было, и тогда народ — наш. Он застыдится своего прежнего и проклянёт его. Кто проклянёт свое прежнее, тот уже наш, — вот наша формула! Мы её всецело приложим, когда примемся возносить народ до себя. Если же народ окажется неспособным к образованию, то — «устранить народ». Ибо тогда выставится уже ясно, что народ наш есть только недостойная, варварская масса, которую надо заставить лишь слушаться...»

«Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай», – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством, даже с ненавистью... И не дивно, что вместо свободы впали в рабство... ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше...»

Позже идеи Ф.М. Достоевского (в части, касающейся потребительских «привязанностей» и «непроходимой тупости» социума) развивает и в эссеистическом ключе достраивает Герман Гессе («Тайны», «Кредо писателя»):

«Каждый из нас ежедневно и ежечасно лжёт, перекрашивая дремучий лес тайн в красивый сад или в плоскую, обозримую географическую карту, – и каждый из нас более или менее спокойно продолжает жить в своем иллюзорном мире и на своей географической карте, пока из-за какой-нибудь катастрофы, из-за какого-нибудь страшного озарения на него не обрушится вдруг и не схватит его безвыходной, мёртвой хваткой чудовищная, страшная своей красотой, страшная своим ужасом реальность… Это чудовищное и непостижимое, это страшное и неотразимо убедительное в своей реальности можно назвать богом… Этот опыт никогда не забывается, и, если сознание прикрывает, если философия и вера лживо отрицают его, a мозг от него избавляется, он затаивается в крови, в печени, в большом пальце на ноге и однажды непременно скажется во всей своей свежести и незабываемости».

«Мы задыхаемся в непригодной для нас атмосфере машинного мира и варварских нужд, окружающих нас, но не отделяем себя от целого, приемля страдание и смерть от удушья как часть всемирной судьбы, как собственное предназначение, как испытание на прочность. Нет у нас веры ни в один из идеалов нашей эпохи, ни в идеал генералов, ни в идеал политиков, ни в идеал профессоров, ни в идеал фабрикантов. Но мы верим, что человек не умрёт, что вновь восстановится облик его, как бы его ныне ни искажали, что очищенным выйдет он из всякого ада… Мы не скрываем, что душа человечества в опасности и на краю пропасти. Но мы не должны скрывать и того, что верим в её бессмертие».

 

2

Итак, «архетипическая филология». Не касаясь нюансов исследовательского процесса, поговорим о его конечных практических результатах, которые могут быть затем использованы в литературной деятельности (поэзия, литературоведческие статьи).

Поэтическое творчество. Специфика работы исследователя с «исходным материалом» в достаточно ёмком образном ключе «отзеркалена», например, в работе «Путешествие с Велесом в мир Ведического Знания» (В.Лебедько, Е.Найденов, М.Михайлов) [1] . А именно: «для Ведического способа познания основной инструмент – это душа и непосредственное переживание», «результатом знания является вдохновение и сотворение, – это могут быть самые разные формы творения, начиная от стихов, сказок и песен, в которые вкладывается бездна смыслов». Коротко и ясно. И более того… Поскольку речь – об «одной из сфер постижения, через которую человек обретает новое качество целостности», практическим результатом применения Метода автор настоящего очерка, опираясь и на некоторый личный опыт, склонен считать не столько издание им двух сборников стихов [2], хотя это тоже «показатель», сколько то, что (перефразируя слова Н.В Гоголя) «замышленные от искреннего желания принести пользу другим, книги его принесли прежде всего пользу ему самому…» О специфичном характере «пользы», правда, можно судить по катарсическому «послевкусию»: катарсической «фантомной боли», которая остаётся в душе после ретроспекций и «приобщения к большому времени», – что, соответственно, придаёт особый «привкус» и стихам (в качестве примера):

 

Выжил, что в целом – устраивало...
сердце только вот – заледенело,
а затем век от века оттаивало...
и болело... болело... болело... –
кап... кап... кап... но мгновениями –
просыпалась в нём Древляя Сила
и сердчишко цвело откровениями...
и любило... любило... любило...

Так, не чая сквитаться с юдолью,
отягчённый Любовью и болью,
по унылым руинам эпох –
и брожу: между жизнью и смертью,
пресыщаясь то Словом, то плетью,
через шаг – то велик, то убог.

 

Литературоведение. Здесь мы сталкиваемся с «источниковедческой» проблемой. В частности, с «проблемой подлинности» немногих сохранившихся памятников древне-славянской письменности и, в равной степени, с проблемой узости рамок – современной «официальной культуры». Этой теме автором настоящего очерка были посвящены две работы [3, 4], «исследовательская» направленность которых также предполагала «приобщение к большому времени». Рассмотрим частный случай «проблемы подлинности» на конкретном примере «влескниги».

В России тексты т.н. «дощечек Изенбека» (деревянные дощечки с письменами, найденные полковником белой армии А.Ф. Изенбеком в 1919 году) стали доступны для изучения только после их публикации в научном ежегоднике: Труды Отдела древнерусской литературы (ТОДРЛ), XLIII, Л., 1990, стр. 170-254 («Велесова книга»). Известно, что тексты написаны по преимуществу с использованием письма смешанного стиля, верхней границей бытования которого был рубеж Х-ХI веков (по Чудинову В.А.). Известно, что: 1) «ряд древнейших памятников письменности, относимых к античным культурам, расшифровываются на основе русского языка»; 2) соответственно, и «современные представления об относительной молодости русского языка и письменности могут быть расширены» (по Хлесткову Ю.А.). Следуя этой логике, если мы отбросим «современные представления», сложившиеся под влиянием «погромной» историографии норманистов, становится очевидным, что древнерусский язык функционально ничем не должен уступать «античному»,  вполне литературному. А раз так, с литературоведческой «меркой» и надо подходить к выявлению и анализу «архаичного» материала.

Мы понимаем, что интересующая нас «архаичность» – не в названиях и не в религиозных идеализациях, а, исключительно, в живой русской речи, в «архаичности» выражения – чувств и мыслей. При этом мы понимаем, что, поскольку ни один народ точно не помнит, когда сложились его мифология и обычаи, о них можно судить лишь в меру того, насколько глубоко они вошли в духовное бытие народа. Соответственно, об «архаичности» текстов следует судить по тому, в какой мере «священное предание» и «святой завет предков потомкам» составляют исключительно – нравственное их содержание.

Приступая к собственному переводу текстов «дощечек», в качестве продуктивной посылки во внимание было принято наиболее вероятное чисто практическое их назначение, допуская, что они имели хождение по Руси «тропой изустной» и, тем самым, должны носить (в достаточной степени «функционально» выраженный) – песенный характер. Попытки выявить «мерность», отличающую произведения устного поэтического народного творчесва, дали следующие результаты. Языку текстов присуща внутренняя «строфическая» структура, допускающая смысловое деление на фрагменты, отличающиеся друг от друга размером «песенной строки» (строки с характерной стихотворной интонацией). Попутно выяснилось, что определённым образом поддаётся переработке (с разворачиванием в «песенные циклы») весь монолитный массив текстов «дощечек». Главным же практическим результатом можно считать следующее: тексты «дощечек Изенбека» («при всём разнообразии мотивов и влияний различных эпох») могут быть представлены – как тематический сборник «песенных» текстов, внешне напоминающих свободные и безрифменные одноголосные стихи. Согласно традиции, закреплённых мелодий такие «гласы» не имели, но мы вправе допустить, что русские барды и бояны с успехом могли оглашать их, например, в сопровождении музыкального инструмента («струны рокотаху…»).

Проанализируем тематический репертуар памятника, сразу же отметив бесспорную народность текстов с «дощечек Изенбека» (по Белинскому В.Г.). Герои – выходцы из т.н. «среды», событийный ряд – наиболее типичные обстоятельства народной жизни. «Архаичное» переживание природы, духовные стремления, связанные с ними чувства и мечты, – всё это вплетено в общий «антропологический» рисунок в высшей степени органично и поэтично. Здесь – и «влияние просторов на русский характер», и «стихийность проявлений его силы», дремлющей в области подсознания, и подсознательная же «тоска русской души» о чём-то – то ли утраченном, то ли непостижимом – то ли здесь на земле, то ли за её пределами.

 

Се – прилетела к нам, и уселась на древо,

и запела Птица, и всяко перо – иное,

и сияет цветами разными, и в ночи яко в день,

и спевает песни – к борьбе и к битве.

 

То буде сразимся с врагами – вспомним о тех,

якове – отцы наши, днесь – во Сварзе синей,

и глядят на нас, и се – лепо усмехаются до сих,

и тако мы – с ними, с отче наша – не одиноки мы.

 

И мыслим о помощи Перуна, и то видим –

яко скачет в Сварзе вестник на коне белом,

и вот он меч вскинет до небеси – и рассечёт облако,

и гром, и течёт вода живая на нас – и пьём ту.

 

Бо та всяко от Сварога – к нам жизнью течёт,

и ту пьём – яко источницу жизни божеской на земле…

тут бо Корова Земун иде до поля синего –

пущена есть траву ту.

 

И молоко даёт – и течёт то молоко во хлябях,

и светит в ночи звёздами над нами,

и то молоко видим сияющее нам,

то бо – Путь Правый, и иных – не хотим иметь.

 

В целом тексты носят авторский характер, в частях – сохраняют фольклорные черты, что свидетельствует о непосредственном влиянии устной поэтической традиции. Наиболее выражено это влияние в общей для текстов – гражданственно-патриотической теме. В рамках традиции авторы неизбежно отражают взгляды – именно простого русского человека: и на проблемы вечевой демократии, и – войны и мира.

 

То бо – жречие о всеценности Веды рекотало,

и Ту – украли у них и не имеем ныне,

коли бо не имели бардов наших и боянов,

так не знали б невгласые вконец – и откуда мы.

 

И  то – боляр-гордынь, кие побили готов

(в лето тысяча третье от Карпеньского исходу),

и то – яко Триедорий шёл без страху на них,

и боляр Сегеня – иже убил сына Германареха

и отразил Гулареха от Воронежца.

 

Тамо – восстала Русь Боруская и Русколань,

так ещё – стыдиться перед врагами наших Слов?

границы Тем – знаем, и не можем мы доверять –

сказанному по глупости слову, речённому нам.

 

Свободные и гордые – именно простые люди были главной ратной силой Руси. Откликаясь именно на их настроения, барды и бояны в качестве главной – обращались к теме прославления гражданской и воинской доблести, т.е., тем самым, к теме правды. Как мы можем убедиться, для авторов текстов – это и уважение к прошлому, любовь к родине, защита отечества, и созидательный труд, забота о детях и родителях, и гостеприимство.

 

Матерь Сва бьёт крыльями о трудах ратных и Славе воинам,

якове испили воды живой от Перуницы в сече укрутной…

 

И та Пеуница летит к нам и та рог даёт –

полон воды живой на живот вечен гордине нашему,

иже от меча вражия главу отсечённую утратил…

тако – смерти не имеем от этого,

ниже бо – Жизнь Вечную.

 

И вожди брат за брата трудятся –

и умирают и до лугов Свароговых идут,

и тамо Перуница скажет:

«То бо никто иной – ниже Рус-гордин,

а ни греч и ни вряг, ан – славен рода славна.

 

И вот он идёт по спевах матери и Матери Сва –

до лугов твоих, Свароже Великий»,

и скажет ему Сварог:

«Иди, сын мой, до тех красот вечных –

и там увидишь твоих деда и бабку.

 

И те-то – в радостях и веселиях, тебя видя,

плакали сильно до днесе,

и теперь могут возрадоваться –

о животе твоём вечном до конца концов,

и прекраснее этого – там ничего нет…»

 

Яко Воин Ясуни – имеет иную Мету,

ниже греки – имеет и Славу иную,

и тако же взойдёт до Рая нашего –

и узрит пять красот, и дерева и луга,

и будет вяну вянить от полей тех.

 

Житву трудить и яшень полоть,

и пшено-просово собирать в закуты сварожьи,

то бо – божественное иное, яко земное –

во прахе и болезнях и страданиях…

и да будут мирными дни его вечные…

 

А мы – встанем на место его и сразимся сурово,

и падём со Славою тамо, ить мы – яко он,

то бо – Матерь Сва бьёт крыльями по бокам своим,

якова возжена – сияет и светит нам,

и всяко перо – иной красы.

 

Черменое, синее, голубое, жёлтое

и серебрянное, златое и белое,

и Та бо сияет – яко Суне-Царь у нас,

и во все стороны идёт пасунь,

та бо – светится семью красами.

 

Иже завещана богами нам,

и Перун, Её видя, гремит в Небе Ясном,

Та бо – нам на Счастье,

и сему – должны свои силы отдать,

дабы увидеть – тако ж…

 

И отсечём стар живот наш от нового,

яко секут дрова в домах огнищан простых…

Матерь Слава бьёт крыльями о палы –

и идём под Стяги наших,

и те бо – Стяги Ясуни.

 

Главной «теме прославления» контрапунктирует «тема иных». А именно – тех, кто живёт не по совести, отрицанием правды – по лжи, принимая и оправдывая насилие, стремление к обогащению, господству любой ценой, допуская убийства людей во имя достижения корыстных целей.

 

Яко же – тако рёк Кисек людям своим за час нападения на них,

что те – опротивились на врагов, и потекли на тех, и потяли их.

 

Се – имеем Знак того могущества,

и не можем проявлять это,

се б то – было слабостью, и тем – сильны.

 

И нас – много, и врагов – не суть так много якось нас,

и есь мы – Русичи, и враги – не суть оные,

и куда была вержена кровь наша, тамо – земля наша.

 

И се – враги ведают и этого они страшатся,

и этим страхом – Марна будет,

яко же это было в Старые Времена отцов наших.

 

Повторим ещё Слова те незапамятные,

абы – ни единого от тех Слов не утратить,

и речём братьям нашим – о тако же:

 

«Сила божеская будет на вас –

и тою победите врагов ваших до конца,

иже хотят – землю вашу.

 

Тако же – вверзите ему до уст полных,

и те – лакали ону до дрести своей…»

И не скажем – «прости» – ниже Слов своих.

 

«Будьте сынами своих богов –

и Сила их пребудет на вас до конца…»

Логика авторов текстов, как и логика бардов и боянов – «проста и понятна, против неё не может быть никаких опровергающих аргументов, кроме упрёков в наивности» («этический критерий», Хлестков Ю.А.). Но такими же «наивными» были – составляющие аудиторию – простые русские люди «архаичных» Старо-Отеческих времён. «Наивными», в смысле – нравственно чистыми, неискушёнными, с незамутнённым мифологическим сознанием.

 

Се бо – язь идёт на нас от Танаису и Тьмутаракани,

мощнейшая конница и рать неисчислимая –

и тьма за тьмой текут и тако же натекают на нас,

о се – не имеем иной помощи, яко же боги волят нам,

и удесятерим силы свои – и потечём на них.

 

Се – Белобог ведёт наши рати и конницу,

и тамо видим волшевничей в лесах пребывающих –

идущими к рати и берущими мечи,

и зрим кудесничей – чудеса великие творящих,

и из перстов воздетых к Сварзе – рати встают Сварзичьи.

 

И те текут на врагов – и могилют их,

и тамо зрим Птица великая летит к нам –

и сверзаясь на врагов бьёт крыльями Матерь Сва,

и кличет нам – чтобы шли за землю нашу,

и да бились за огнища племени нашего.

 

Се бо – суть Русичи…

Веление совести для них было определяющим, т.е. поступали они исключительно «архаично» – по правде. Волшебное «зеркало» народной поэзии не могло этого не отразить. Такие вот трогательные «конечные практические результаты», в которых есть место «слёзам любви, сострадания и тихого участия» (А.Ф. Лосев). «Потщимся на поминовение – яко собой землю рускую удобрили, / и есь они – наше Старо-Отечество…» Думаю, уместным будет заключить очерк следующей строфой из «влескниги»:

 

Ибо как то сказано об оном некогда:

«И да идёт Слово наше по Правде –

и так вот обрящем Правду…»

И се речём – от старых Словес,

яковы истекли от Отцов наших,

иже бо – были сильны…

 

Ссылки:

1. В.Лебедько, Е.Найденов, М.Михайлов «Архетипические путешествия». Пенза, Издательство «Золотое сечение» , 2010

2. Е. Овчинников. «Память. Стихи.» М. Академия поэзии - Издательство «Московский писатель» - 2002., также - Е. Овчинников. «Голгофа: Стихи», М. Академия поэзии - Издательство «Московский писатель», 2006.

3. Е. Овчинников. «Старо-Отеческие Гласы». Статья. - РАО деп. № 16445

4. Е. Овчинников. «Золото Русов». Поэтическое наследие предков. Книга первая. - 2010 (рукопись).