Сакральность и ритуал

Николай Миронов

Мы живем в сложный, переходный период истории. И хотя по сути любой период истории – переходный, нам довелось жить в эпоху, когда в человеческой жизни происходит коренная трансформация всех аспектов бытия, когда в нашей жизни появляются совершенно новые сферы, и в то же время практически полностью исчезают другие, чрезвычайно важные измерения. И в первую очередь это касается сферы сакрального.

Мирче Элиаде писал, что сакральное, это совершенно иное измерение по отношению к обыденному, и встречаясь с сакральным, человек соприкасается с совершенно иным миром, иными переживаниями, которые, в отличие от обычной жизни, оказываются наполненными ценностью и смыслом. Более того, они способны придать смысл всей человеческой жизни.

Увы, в основе своей наша культура профанна и в современном обществе по сути нет ничего сакрального, ничего святого. «Святость» принято относить к феноменам исключительным, фактически сверхъестественным; святость считается уделом монахов, подвижников, мучеников. Мы не готовы допустить мысль, что в нашей собственной суетной и несовершенной жизни может присутствовать такое качество как святость.

Однако, сакральное, святое может найти свое выражение не только в уходе от мира, ему есть место и в нашей повседневной жизни, хотя место и совершенно особое. Это место наши соотечественники, русские религиозные философы пытались найти в искусстве.

Владимир Соловьев и Николай Бердяев писали о том, что искусство в том виде, в котором оно существует в современную эпоху, есть лишь творение «символических» (а не реальных) форм, искусство же будущего должно перейти от творения образов идеальной жизни к фактическому преображению жизни и окружающего мира. Настоящее искусство должно стать действенным, реальным и объективным. (Слово «символических» взято мною в кавычки, поскольку творцы русской религиозной философии прекрасно осознавали неразрывную связь и полную тождественность символа и реальности. Наиболее последовательно эта тождественность явлена в работах П. Флоренского, а позднее А. Шмемана, к которым я еще не раз буду обращаться в своих статьях.)

Мое глубокое убеждение состоит в том, что эту роль способен и призван выполнить ритуал. Ритуал возможен только при наличии сферы сакрального (высших ценностей) и одновременно есть утверждение и подкрепление этих ценностей. Более того, он позволяет выразить эти высшие ценности во внешних формах, что и роднит его с художественным творчеством. Можно сказать, что ритуал  - это мост между искусством и жизнью или точнее – синтез жизни и искусства.

В обыденном сознании сферу искусства и тем более ритуала принято противопоставлять «реальной жизни». На самом же деле мы живем реальной жизнью лишь там и тогда, где и когда можем быть и являемся самими собой. Поэтому социальная жизнь во многом фальшива, иллюзорна, а реальной наша жизнь может стать только в познании, в творчестве и превыше всего в любви. Жизнь в социуме есть царство необходимости; жизнь в искусстве, в сфере сакрального – царство свободы, высших ценностей и смысла. Привнесение в нашу жизнь этого иного измерения знаменует выход из обыденности и прорыв к реальности.

Именно сакральное реально, тогда как обыденное фантомно, и зачастую от него не остается ничего, даже воспоминаний.

Однако ритуал нередко понимается, не только в обыденном сознании, но и в науке, к примеру - в психологии, как утратившее свой изначальный смысл формальное повторение определенных действий. Напротив ритуал являет собой действие в высшей степени ценностное и осмысленное. Истинный ритуал – это не «имитация» некого действа. Для человека или общества, для которого действительно существует сфера сакрального, для которого это не отвлеченное понятие, а непосредственный опыт, ритуал – есть совершенно реальное служение высшему началу, Богу.

В другой своей работе, развивая платоновское понятие символа и его уточнение в работах русских философов (в частности, Флоренского и Лосева), я говорил о символе, как преодолении двойственности, как воплощенном синтезе образа и идеи, которому в сфере человеческого бытия соответствует синтез жизни и творчества. В этом смысле можно сказать, что ритуал – это непосредственно проживаемый символ - выход за пределы двойственности путем тотального непосредственного переживания. Ритуал трансформирует духовные ценности во внешне воспринимаемые формы и делает человека не только причастным к ним – не только созерцателем, но участником разворачивания и творцом этих форм.

О роли ритуала

Говоря о роли и функциях ритуала, мне хотелось бы привести две общеизвестные цитаты:

«Есть только один вид добра – знание, есть только один вид зла – невежество» Сократ. Отсюда первая цель и ценность – Познание.

И второе высказывание Достоевского: «Красота спасет мир». Отсюда вторая цель и ценность – Сотворение красоты.

Роль ритуала – прежде всего объединяющая, синтетическая и это объединение происходит на всех уровнях. На уровне социальном ритуал объединяет отдельных членов коллектива в единую общность. На уровне отдельного человека ритуал как целостное переживание объединяет все стороны личности, поскольку подлинная сакральность требует тотальной и гармоничной вовлеченности всех сторон человеческого естества - тела, души и духа. И наконец, ритуал соединяет мир человека с миром природы, макрокосм и микрокосм.

Этот синтез обращает нас к первичной троице-триаде человеческих ценностей, о триединстве которых так красноречиво и убедительно пишет Павел Флоренский:

«То, что для субъекта знания есть истина, то для объекта его есть любовь к нему, а для созерцающего познание (познание субъектом объекта) - красота.

"Истина, Добро и Красота" - эта метафизическая триада есть не три разных начала, а одно. Это - одна и та же духовная жизнь, но под разными углами зрения

рассматриваемая. Духовная жизнь, как из Я исходящая, в Я свое средоточие имеющая - есть Истина. Воспринимаемая как непосредственное действие другого - она есть Добро. Предметно же созерцаемая третьим, как вовне лучащаяся - Красота. Явленная истина есть любовь. Осуществленная любовь есть красота.»

Это триединство: Истина, Добро и Красота или иными словами, возвращающими нас к изречениям Сократа, Достоевского и Флоренского - Познание, Любовь и Творчество, находит свое отражение в ритуале в виде трех функций-ролей, в которых одновременно выступает каждый его участник. А именно, он одновременно выступает в качестве «объекта», над которым производится ритуальное действо, в качестве участника-наблюдателя, и наконец в качестве субъекта-деятеля.

В то же время, ритуал – это новый синтез искусств, синтез на новом уровне. Само по себе искусство – это дар, а творчество - подношение Богу. И в этом смысле акт творчества мы можем в полном смысле рассматривать как ритуал, и именно таковым является отношение к нему во многих культурах, поскольку сакральное искусство соединяет художника и Творца.

Говорят, что «искусство требует жертв». Искусство это действительно жертвоприношение, подношение Богу, но  жертвоприношение не как лишение жизни, а напротив как созидание-порождение, достижение полноты бытия. Искусство творит красоту, а настоящая красота всегда служит восстановлению целостности, преодолевает какую-то границу внутри нас.

Другая важнейшая функция ритуала - упорядочивание действительности, ее сакрализация и символизация.

Эта функция, наряду с другими, подробно рассматривается в работах, посвященных роли ритуала в традиционной культуре (в частности, А.Байбурина «Ритуал в традиционной культуре», «У истоков этикета», В. Ереминой «Ритуал и фольклор», а также в книге Г. Ткаченко «Космос, музыка, ритуал»).

Но наиболее близки мне в этом смысле слова Гуань-цзы из трактата «Искусство сердца» (сокращено НМ):

«Ритуал есть то, благодаря чему приводятся в порядок чувства… В ритуале скрыто понимание принципов вещей, а понимание принципов вещей ведет к познанию долга…, принципы вещей следуют должному…, (а должное), закон есть то, благодаря чему все это возникает совместно, и иначе не может быть.»

Гармонизирующая функция ритуала неотделима от его творчески-созидательной или восстановительной функции, в которой посредством ритуала мир приближается или возвращается к своему идеальному изначальному состоянию, к раю на земле, который царил во вселенной «до падения».

Таким образом, ритуал существует в единстве своих смыслов и функций.

Эволюция ритуала: Обряд – ритуал – мистерия – таинство.

Поскольку эта тема заслуживает отдельной статьи, сейчас я остановлюсь только на тех моментах, которые представляются мне принципиальными по отношению к ритуалу как к объединяющему понятию.

Пожалуй, главное, что стоит за различением членов указанного понятийного ряда - это дихотомия коллективного и индивидуального.

Как уже упоминалась, существует обширная литература, посвященная бытованию ритуала в традиционной культуре и его роли как воплощению традиционной картины мира и традиционного типа сакральности. При этом я считаю, что в противовес традиционному пониманию сакральности его современное понимание отличается наличием принципиально важной идеи, а именно идеи самосовершенствования. Дело в том, что в традиционной культуре, основанной на ценностях родового общества и ориентированной не на развитие, а на сохранение, эта идея сформироваться и обрести свой теперешний статус просто не могла.

Однако формирование этой идеи происходило и происходит параллельно и взаимосвязанно с прямо противоположной тенденцией, о которой уже говорилось выше – с десакрализацией культуры в целом. Таким образом, из достояния общины, социума сакральность неизбежно становится путем отдельного индивида. Именно возвращение сакральности общечеловеческого статуса – реализацию всеединства - я считаю делом будущего – новой парадигмы, которая должна прийти на смену теперешней эпохе крушения и размывания всех и всяческих ценностей. Сам же процесс тотального размывания ценностей я рассматриваю прежде всего как «расчистку», подготовку почвы для перехода к этому новому этапу.

Итак, можно сказать, что с одной стороны на смену родовому, коллективному и фольклорному обряду приходит

значительно более индивидуализированный ритуал, центральным воплощением которого служит процесс инициации или ритуалы перехода, хотя в строгом смысле любой ритуал есть ритуал перехода.

Аналогично соотношение между мистерией и таинством: 

Мистерия коллективна, таинство индивидуально. Субъект мистерии – социум (по крайней мере, определенная прослойка социума), субъект таинства – личность, ее глубинный внутренний мир.

В этом смысле таинство – есть глубочайший сакральный акт, затрагивающий внутреннюю сокровенную природу человека и знаменующий радикальное изменение характера его взаимоотношений с другими людьми и всем окружающим миром. Именно поэтому вершиной таинств является брак как соединение с другим человеческим существом на самом глубинном уровне. (В традиционной культуре ему соответствует свадьба как кульминация обрядов жизненного цикла. Причинам и смыслу постепенной смены обряда инициации свадьбой и наконец таинством брака я посвящаю отдельную работу.)

В связи с различием в понимании сакральности в традиционной и современной культуре мне хотелось бы вернуться к различиям между этими типами культуры в отношении к искусству.

О сакральном и светском искусстве. Идея, символ и ритуал

Можно сказать, что в древности «светского» искусства практически не было. Оно было либо сакрально-жреческим (ритуальным), либо сакрально-народным (обрядовым). Сюда входило как все то, что мы сегодня причисляем к искусству (например, музыка и танец) так и ремесла-рукоделия, под которыми имеется в виду весь спектр предметного творчества. Несмотря на наличие в этих предметах утилитарной функции, их значимые элементы (орнамент, детали костюма, и т.д.) всегда имели прежде всего не практическое и даже не социальное, а культово-сакральное значение. Напротив, именно сакральная символика стала использоваться для выражения социального статуса как воплощающая некие высшие ценности.

В этом смысле всякая «декоративность» в архаическом и традиционном искусстве полностью отсутствует. Поэтому мне очень близки исследования многочисленных авторов, которые пытаются «расшифровать» казалось бы, чисто декоративные элементы традиционного искусства и быта и выделить в них не просто некий символический смысл, но восстановить лежащую в основе этого символизма высшую идею.

А в основе любого символизма, отдельного символа и ритуала как системы активно-динамических символов всегда лежит центральная высшая идея. Можно сказать, что все в этом мире движется к центру, к изначальной идее - и этой идеей является идея творения (в современной картине мира - большого взрыва) эманации божественного. Отсюда идея сакрального центра – оси мира, составляющего в прямом и переносном смысле стержень любой сакральной традиции. Эту ось называют также лучом творения, что напрямую связывает данную символику с идеей света.

С этой точки зрения рассмотренная выше триада: Истина-Любовь-Красота есть лишь разворачивание идеи света-творения. В частности, прямая связь понятия красоты и света превосходно продемонстрирована в работах Вл. Соловьева и П. Флоренского.

Эта идея прослеживается и в искусстве и в природе: Движение растений к солнцу, источнику жизненной силы – есть также возвращение к центру, к единству. Аналогичным образом, любое явление тяготеет к своим истокам, слово – к своим этимологическим корням, и т.д.

Всякая идея восходит к первоидее, любой явленный образ – к первообразу, архетипу, которые на уровне сознания запечатлены глубоко в недрах индивидуального и коллективного бессознательного, а потому не поддаются вычленению и присутствуют лишь в форме интуиций.

Всякий символ, существующий в своем единстве, вызывают у нас, многочисленные хотя и практически не поддающиеся конкретизации мысли и сильные эмоции. Именно поэтому символ бесконечен, неисчерпаем, не умещается в нашем сознании. И в связи с этим приобретают особую значимость слова Владимира Шмакова:

«Человеческий разум по самому существу своему способен воспринимать лишь разности явлений, но не их действительную сущность…»

И далее о процессе познания:

«В деле приобретения знания принимают участие три способности: 1) способность различения, 2) способность находить тождества, 3) способность сохранения (синтеза).»

Это триединство способностей-функций нашего разума

соответствует триединству природы самой идеи. В символе как воплощении идеи это триединство представлено в свернутом, а потому недоступном расчленению нашим сознанием виде. Для своего осознания и осмысления символ нуждается в разворачивании, актуализации, и такой актуализацией становится ритуал как проживаемый в опыте символ.

Поэтому задача всякого искусства – стать сакральным искусством, а задача всякой науки - стать сакральной наукой, возвышающей нас до постижения высших идей.

Задача же повседневной жизни с этой точки зрения – превратиться в ритуал, как непосредственную реализацию высших ценностей.

О РИТУАЛЕ – ЧАСТЬ 2: РОЛЬ СЛОВА

Одной из важнейших особенностей ритуала, подчеркиваемой многочисленными авторами, независимо от описываемой традиции или культуры, является неразрывная связь мысли, слова и действия. Эта черта выделяется в качестве настолько значимого и характерного признака любых ритуальных актов, что можно считать данную формулировку одним из определений ритуала, разумеется, ни в коей мере не претендующим на полноту. Итак: Ритуал есть единство мысли, слова и действия или, переводя предмет рассмотрения на более понятийный план - единство сознания, речи и поведения. При этом сознание, речь и тем более поведение употребляются здесь вовсе не в психологическом, а в гораздо более широком и даже в онтологическом смысле, поскольку термин «поведение» вполне может быть заменен на «образ жизни», а еще точнее на «бытие» - человеческое бытие в его целостности. Именно этим ритуал отличается от обыденности, в которой человек думает одно, говорит другое, а делает третье, о чем речь пойдет в одной из следующих моих статей о ритуале.

Поскольку ритуал представляет собой развернутый символ, указанная выше триада может быть сопоставлена с различными трехчастными схемами, используемыми при осмыслении знака, символа и символических систем, такими как треугольник Фреге, триада одежды-изображения-текста (того же слова) в описании моды у Р.Барта и др. Однако на данный момент в таком сопоставлении нет никакой необходимости, тем более, что на мой взгляд русская религиозно-философская мысль гораздо глубже воплотила тему «магичности», а точнее – сакральности, слова. Кроме того, в этой статье я, как и всегда, ставлю перед собой задачу изложить свои мысли как можно более простым и доступным языком, по возможности избегая специальной терминологии и сложных теоретических построений.

Итак, в указанной триаде два ее крайних члена - мысль и действие - объединяет то, что оба они бесструктурны и непрерывны (континуальны). Слово же прерывно (дискретно) и конкретно. И мысль-сознание и действие-поведение в обыденной жизни могут быть предельно субъективны и сугубо индивидуальны. Но слово таковым быть не может, иначе оно не будет словом, а окружающие его не поймут. Таким образом, между потоком сознания и потоком поведения становится слово, которое и в повседневной жизни тоже нередко становится потоком, но в действительности призвано упорядочивать и синтезировать сферу мысли (непроявленного) и поведения (проявленного). Таким образом, дискретное и конкретное слово соединяет и одновременно проявляет две реальности, которые иначе как посредством слова соединены быть не могут. Наши мысли, а точнее всевозможные побуждения, желания, опасения и т.д. исходят исключительно от нас самих, «от головы», равно как и наши телодвижения исходят от тела, тогда как слово (язык) существует помимо нас и вне нас – не случайно во всех культурах возникновение языка связывали с его божественным происхождением.

Одна из сущностных характеристик слова, отраженных в самом его названии, состоит в том, что оно слитно: в слове сливаются, сплавляются различные планы реальности. Слово стягивает в себе эти сферы бытия благодаря своему единству внешней и внутренней формы. Поток сознания, тяготея к слову, превращается в мышление, а телодвижение в жест. Развивая мысли Флоренского, сопоставлявшего различные оболочки слова с телом, душой и духом, можно сказать, что и триада сознание-речь-поведение в целом соответствует этому антропологическому, а в более широком смысле - онтологическому триединству. Однако в отличие от концентрической схемы Флоренского, где в центре находится мысль, в случае ритуального единства его центром и средоточием во многих важнейших отношениях служит именно слово. С этим связан и тот факт, что кульминационные моменты любых ритуалов обязательно сопровождаются произнесением ритуальных формул, молитв или чтением цитат из Священного писания.

По отношению к православной литургии эту тему подробно рассматривает А. Шмеман, особо останавливаясь на смысле и значении тайносовершительной формулы в таинстве Евхаристии. Восстанавливая изначальный смысл таинств, автор указывает, что несмотря на выделенность произнесения этой формулы во времени и пространстве, «тайносовершительной силой» обладает не некий отдельно взятый момент времени, а ритуальное действо в целом. При этом он подчеркивает, что на чисто физическом плане (который в обыденном сознании единственно и отождествляется с реальностью), при этом не происходит никакой трансформации, иначе «христианство было бы магическим культом, а не религией веры, надежды и любви». И все же в ходе ритуала с его кульминацией в сакральной формуле в нас как бы преодолевается некая граница, при преодолении которой становится возможным взаимное раскрытие и проникновение мира внешнего и мира внутреннего. Как мысль, так и действие могут отлиться в слове только в момент, когда они переходят в некое иное качество. И напротив, произнесенное слово может служить катализатором этих процессов, именно поэтому мышление достигает своей наибольшей интенсивности именно в диалоге.

И это касается вовсе не только такой специфической формы ритуального действа как православная литургия: в повседневной жизни и в повседневной речи есть фраза, которая судя по всему в точности соответствует тайносвершительной формуле. Это фраза «Я люблю тебя». Однако в данном случае мы затрагиваем слишком интимную сферу и особую ситуацию, чтобы пытаться анализировать ее. Впрочем, и к этой теме нам еще предстоит вернуться.

А пока мне кажется более уместным рассмотреть гораздо менее личностно-окрашенный и менее ответственный случай, в частности фразу: «Собрание объявляется открытым». (Забегая вперед, можно указать, что в сфере сакрального эта реплика соответствует возгласу «изыдите неверные».) В наши дни объявление собрания открытым кажется, а в большинстве случаев и является, чистой формальностью. Как правило в момент такого объявления на физическом плане опять-таки ничего не происходит: основная масса участников уже сидит на своих местах, хотя кто-то продолжает входить и выходить, и т.д. Так почему же эта фраза неизменно произносится при открытии собраний и что она означает? По сути она означает, что в данном конкретном времени и пространстве вступают в силу некие особые правила, можно даже сказать – особые законы. Более того, само это время и пространство становится особым, а в духовной культуре – сакральным.

Но почему эта фраза обязательно произносится вслух, почему к примеру не заменить ее неким условным сигналом? Прежде всего, дело в том, что слово самым непосредственным образом связано со слухом; слово должно быть слышно. Вероятно этот обычай коренится глубоко в традиционной и даже в первобытной культуре, когда людей из отдаленных окрестностей созывали к совершению ритуальных действий, для чего использовался барабанный бой, а позднее звук колокола и человеческий голос. Не случайно слово слушать (слушаться, послушник) означает не просто слышать, но исполнять – доводить до полноты. С этим связана в частности традиция устной передачи знания от учителя ученику, а также практика проповеди. Заметим при этом, что исторически в замене слова сигналом не было необходимости, поскольку все «свои» - то есть имеющие отношение к ритуалу - полагались уже находящимися в сакральном пространстве или помещении, а все посторонние – вне его.

Кроме того, само слово «открыто» указывает на запуск некого процесса, предполагающего активное и коллективное (соборное) участие присутствующих. При этом, тем слабее выражена тенденция к замене слова неким условным сигналом (ударом в гонг, школьным звонком, поднятием занавеса, и т.д.), чем выше предполагаемая степень активности участников действа, причем активности не только физической, но и духовной. И напротив, различного рода искусственные средства чаще всего используются, чтобы снизить степень этой активности, «призвать аудиторию к порядку» - иными словами, в тех случаях, когда присутствующие принимаются за объект, а не субъект действия. Слово же всегда требует отклика, и если сигнал призван воздействовать на животно-механическое начало нашего существа, то слово обращено именно к человеку.

В отличие от сигнала, слово воздействует на самые различные уровни и аспекты человеческой природы, поскольку слово есть символ. Возвращаясь к сущности слова, можно сказать, что слово слоисто, многослойно, многогранно - подобно кристаллу, представляя собой единство материала, формы и содержания. Оно по самой своей природе призвано пробуждать в человеке его высшие проявления и движения тела, души и духа. Именно поэтому Слово неразрывно связано с Божественным и с духовной сферой. К примеру, в некоторых индуистских учениях есть этап, когда человек (как правило уже достигший весьма зрелого возраста) становится странствующим монахом, своего рода проповедником. При этом он дает обет молчания, но не абсолютный, как в средневековых монашеских орденах, а частичный: Он может пользоваться словами и говорить, но только о Боге. Такому подвижнику дозволено сообщать посредством слова лишь о небесном, но не о земном; скажем попросить словами еды или ночлега он права не имеет.

Сегодня же слово полностью утратило свой сакральный характер. Как часто можно слышать фразу: «Это только слова, пустые слова». И в то же время, каждый из нас на собственном опыте прекрасно знает, что слово способно убить или наоборот воскресить. Несмотря ни на что, в глубине нашей души еще теплится трепетное отношение к слову, вот почему мы считаем своим почетным правом и долгом произносить их в самых торжественных случаях, хотя уже и не помним об исключительном статусе этих ситуаций. Приветствия, поздравления, тосты, … - все это лишь вырожденные и остаточные формы ритуального функционирования слова. К примеру, слоганы в рекламе есть не что иное как профанация (или выражаясь более современным и политкорректным языком – симулякр) сакральных формул.

Да, слово продолжает воздействовать на нас, а стало быть и использоваться в целях воздействия, вот только по большей части уже отнюдь не возвышающего человека, а прямо ему противоположного. Можно сказать, что в современном обществе слово в такой же степени перестало быть «магией», в какой наша жизнь перестала быть ритуалом. А если само по себе Слово и осталось священным, то полностью исказилось его восприятие, как это происходит с восприятием и пониманием священных текстов и молитв. А ведь по своей сути любая ритуальная фраза, заговор, мантра, и разумеется молитва – это действительно формула, по точности не уступающая математической. И здесь мне хотелось бы вернуться к «формуле любви». К одной из разновидностей тех самых формул типа «Саша + Маша», которые еще и в наши дни продолжают писать на асфальте, на заборах и на коммерциализированных «валентинках» уже при полном забвении их сакральности.

Однажды мне довелось разговаривать (на английском) с одним японцем, который говорил о глубочайшей почтительности и скромности, заложенной в самом японском языке и выражающейся в частности в том, что японцы практически не используют личных местоимений в повседневной речи. В ответ я спросил его, как японцы признаются в любви и используют ли они при этом фразу «я люблю тебя», в которой из трех слов два – личные местоимения. На это мой собеседник ответил, что такая фраза в японском языке хотя и существует, но используется редко в силу ее слишком прямолинейного, а потому грубого характера. Он сказал, что вместо этого японцы как правило говорят в соответствующей обстановке просто «есть любовь».

И эта фраза кажется мне глубоко символичной: Нет больше ни меня, ни тебя - есть любовь. Точно также и в ритуале «я» исчезает. И не только потому, что в архаическом мышлении, в условиях которого ритуал возник, понятие индивидуальности еще не сформировано, а потому что ритуал по самой своей природе есть акт причастности к чему-то неизмеримо большему, в котором преодолевается граница между субъектом и объектом. И в этом смысле ритуал есть не только единство мысли, слова и действия, но единство всех его аспектов, единство всего во вселенной: «Бог есть любовь».

* * *

Разумеется, в этой короткой статье, мне удалось осветить лишь некоторые аспекты ритуального употребления слова. Мы продолжим рассмотрение этого удивительного явления наряду с двумя другими составляющими триады ритуального единства. При этом предметом нашего внимания станет феномен, обозначаемый рядом авторов как храмовое сознание, которому я предпочитаю формулировку «ритуальное сознание», дабы у читателя не возникало столь естественной его привязки к храмовым зданиям и комплексам. Кроме того, в последующих статьях будут развиваться мысли авторов, рассматривающих ритуальное поведение и его принципиальные отличия от поведения бытового.